Философские аспекты терминологического аппарата института компенсации морального вреда (часть 2)


Можно предположить, что первоначально, вводя в оборот такой термин, в высшей степени неточный, противоречивый и не отражающий сути явления, российский законодатель ориентировался не столько на безупречность формулировок, сколько на необходимость юридического закрепления того явления, которое оно выражает, а в дальнейшем ожидалась терминологическая доработка. В подтверждение стремления законодателя закрепить именно сущность, оставив "на потом" форму, можно привести и подмену терминов в рассматриваемом же институте и оперирование несколькими терминами при определении одного и того же понятия.

Так, первые российские законы, содержащие это понятие (Закон СССР "О печати и других средствах массовой информации", Гражданский Кодекс РСФСР 1964 г. [соответствующие изменения в нём], Закон РФ "О средствах массовой информации") понимали под моральным вредом вред неимущественный, тем самым выстраивая дихотомию "имущество - неимущество". Здесь мы видим определение термина "моральный вред" через отрицание, иными словами, моральный вред, по смыслу этих законов, есть всякий вред, не относящийся к имуществу.

В Законе РФ "Об охране окружающей природной среды" встречается формулировка "моральные травмы". Интересно отметить, что ни этот закон, ни какой-либо другой не содержит понятия "моральной травмы", однако логично предположить, что здесь имеется в виду именно некое событие, ставшее причиной вреда, который определяется предыдущими законами как моральный.

Правила возмещения работодателями вреда, причинённого работникам увечьем, профессиональным заболеванием или иным повреждением здоровья, связанным с исполнением ими трудовых обязанностей, содержит формулировку "моральный ущерб" (некий ущерб морали?), причём подобное сочетание не встречается более нигде. Следует отметить, что выражение "моральный ущерб" при описании рассматриваемого явления наиболее употребимо среди сегодняшних средств массовой информации и обывателей.

Неопределённость законодателя в вопросах терминологии и возможная отсрочка в окончательном урегулировании этого вопроса выражается также в том, что первоначально рассматриваемый институт назывался "возмещением" (ст. 131 Основ гражданского законодательства СССР и республик), в то время как теперь он носит название "компенсации" (ст. 151 Гражданского Кодекса РФ и др.), что представляется более точным.

В сущности, понятия "возмещения" и "компенсации" синонимичны. Этимология слова "возмещение" по-разному трактуется учёными. Так, Миклошич считает, что исходным здесь является "месть", "мстить". М. Фасмер же полагает, что оно происходит от "место", "вместо" [14]. С. И. Ожегов определяет "возмещение" как замену чего-либо недостающего или утраченного, а "компенсацию" (от лат. compensatio - уравновешивать) как уравновешение чего-либо нарушенного [9]. Однако смысловое значение термина "возмещение" более широко, и смысловой оттенок "компенсации" как уравновешения, а не восстановления, представляется более приемлемым для данного института, так как компенсация вреда, причинённого личности, способствует в той или иной степени сглаживанию неблагоприятных последствий причинения такого вреда; более того, здесь возмещение утраченного блага в натуре, как при возмещении имущественного вреда, невозможно.

Можно попытаться понять позицию законодателя через толкование, к примеру, ранее действовавшей нормы ст. 254 КЗоТ РФ "Дополнительные основания для прекращения трудового договора (контракта) некоторых категорий работников при определённых условиях", п. 3 которой в качестве такового называет совершение работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением данной работы. Интересно отметить, что здесь под аморальностью проступка понимается, видимо, именно противоречие его сложившимся в обществе морально-этическим взглядам и оценкам (проступок против общественной нравственности, кража и т. п.), то есть здесь точка зрения законодателя совпадает с общефилософским пониманием морали.

Если во всех остальных случаях (а законодатель просто не оставляет выбора) понимать моральный вред буквально, как "вред, нанесённый морали" (по аналогии с имущественным вредом, как "вредом, нанесённым имуществу"), то само определение это будет абсурдным и не несущим никакой смысловой нагрузки, поскольку причинить вред морали как системе сложившихся общественных и индивидуальных взглядов, тем более вред, требующий компенсации в денежном выражении, невозможно.

Из всего сказанного можно сделать предварительный вывод о том, что, исходя из достаточной проработанности и логической завершённости самого института компенсации морального вреда и противоречивости его формулировки, можно порекомендовать законодателю изменить используемую терминологию, сняв тем самым противоречие со сложившимся в науке и обществе пониманием морали и "морального" и юридическим его отражением, что особенно актуально из-за общеобязательного характера правовых норм.

Действующее законодательство (ст. 151 ГК РФ) понимает под моральным вредом физические и нравственные страдания, перенесённые потерпевшим в результате правонарушения.

Под физическими страданиями понимается физическая боль, мучения, испытанные потерпевшим в результате действий причинителя (главным образом, из-за нанесения различной тяжести телесных повреждений).

Нравственные страдания, по смыслу законодательства, - это страдания, относящиеся к внутренней, духовной сфере человека.

Легального, законодательного определения нравственных страданий на сегодняшний день не содержит ни один нормативный акт. Однако сложившаяся в России судебная практика по применению этой правовой нормы выработала определённое юридическое понимание этого термина.

Во-первых, это некое нарушение психического благополучия и душевного равновесия (душевный дисбаланс) отдельной личности (то есть напрашивается вывод об обязательном индивидуальном подходе в каждом конкретном случае, что нашло отражение в российском гражданском законодательстве). Во-вторых, под нравственными страданиями в смысле ст. 151 ГК РФ понимаются не просто "волнения", "обида", "досада", а приобретённые в результате правонарушения изменения в психике пострадавшего от него человека.

Поскольку нравственность, также как и мораль, относится к предмету изучения философской науки, для понимания смысла, который вкладывает в это понятие отечественное право, необходимо определить традиционное, философское понимание нравственности.

Собственно термин "нравственность" идентичен термину "мораль"; смысловой оттенок здесь состит в том, что понятие морали уже понятия нравственного сознания, поскольку мораль представляет собой его идеально-теоретическую часть.

Обращает на себя внимание тот факт, что законодатель оперирует терминами "мораль" и "нравственность" как синонимичными. Это вообще свойственно правоведам, например, классик современной отечественной правовой науки С. С. Алексеев [1], а также проф. О. Э. Лейст [8], проф. С. А. Комаров [10] и др. совершенно отождествляют эти понятия, не делая различия между уровнями этого типа общественного сознания. При синонимичности этих терминов в законодательстве нравственные страдания по смыслу ст. 151 ГК РФ являются частью морального вреда.

Здесь и обнаруживается существенное противоречие между легальным и доктринальным пониманием морали и нравственности и тем содержанием этих понятий, которое вкладывает в них философия.

Противоречие это схематично может быть выражено следующим образом:

В философии: понятие "мораль" поглащается понятием "Нравственное сознание";

В праве: понятие "нравственные страдания" поглощаются понятием "моральный вред"

Определяя моральный вред как неимущественный, законодатель понимает под таковым вред, причинённый человеку нарушением принадлежащих ему нематериальных благ.

В российской правовой доктрине нематериальными благами называется не имеющие экономического содержания и не отделимые от личности их носителя блага и свободы [3]. Причём для отнесения тех или иных благ к нематериальным недостаточно причисления их к таковым с точки зрения здравого смысла, необходимо, чтобы они были признаны законодательством; только в этом случае они будут пользоваться правовой защитой.

Интересно, что до недавнего времени нравственные страдания, причинённые человеку нарушением его имущественого права (например, волнение или досада при угоне собственного или арендованного автомобиля), не компенсировались. Сегодня компенсация таких страданий тоже сопряжена с определёнными трудностями (сложность в доказывании, возможность компенсации только в случае прямого указания в законе и т. п.).

Характерной особенностью нематериальных благ является то, что они, во-первых, не имеют материального (имущественного) содержания; во-вторых, неотделимы от личности их носителя; в-третьих, обладают свойством индивидуализации самой личности обладателя этих прав.

При этом законодатель разделяет нематериальные блага на приобретённые в силу рождения и в силу закона, относя к первым жизнь, здоровье, достоинство личности, личную неприкосновенность, честь и доброе имя, деловую репутацию, неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну; ко второй группе относятся право свободного передвижения, право выбора места пребывания и жительства, право на имя, иные личные неимущественные права (в настоящей работе автор не будет останавливаться на характеристике этих прав). Перечень этот, как видно, неисчерпывающий и может быть дополнен как самим законодателем, так и судом через признание их в судебном решении по конкретному делу.

Очевидно, что блага, пользующиеся правовой защитой, в законе разделяются по признаку значимости, важности для личности, причём первая группа объединяет так называемые блага первого уровня, неразрывно связанные с самим существованием личности, объективно существующие независимо от их правовой регламентации; в правовой защите такие блага нуждаются только в случае посягательства на них.

По целевой направленности личные неимущественные права подразделяются на направленные на индивидуализацию личности (право на имя, честь, достоинство, деловую репутацию и т. п., при этом сюда же включается право на наименование юридического лица); направленные на обеспечение физической неприкосновенности личности (жизнь, свобода, выбор местопребывания и т. п.); и личные неимущественные права, направленные на неприкосновенность внутреннего мира личности (личная и семейная тайна, невмешательство в частную жизнь и т. п.).

Нетрудно заметить, что к "нравственным страданиям" можно отнести лишь третью группу, да и то не в полной мере. При этом обращает на себя внимание указание законодателем юридического лица в качестве субъекта нравственных страданий (то есть претерпевающего их лица), что представляется крайне нелогичным из-за особой правовой природы юридических лиц: по сути, они являются юридическими фикциями и никаких физических или нравственных страданий претерпевать не могут.

Схематично сложившуюся правовую ситуацию можно отобразить так:

Понятие "моральный вред в смысле ст. 151 ГК РФ" поглащает понятие "моральный вред вследствие нарушения неимущественных благ". Последнее понятие поглащает, в свою очередь, понятие "моральный вред вследствие нарушения личных неимущественных прав", в котором имеется ещё более узкое понятие "моральный вред вследствие нарушения личных неимущественных прав, направленных на неприкосновенность внутреннего мира личности".

При этом нематериальные блага в общем и личные неимущественные права в частности, относясь к объектам причинения нравственных страданий, не относятся к моральным категориям с философской точки зрения. Это ещё одно подтверждение непроработанности терминологического аппарата.

Второе противоречие между философским и законодательным (правовым) пониманием морали состоит в том, что, и это отмечалось ранее, моральный вред, в соответствии со ст. 151 ГК РФ, объединяет и физические, и нравственные страдания.

Особенности существования человека как объекта материального мира (физического тела) не относятся к предмету изучения философии, так же как и не подлежат правовому регулированию. Относя к моральному вреду и физические страдания тоже, право существенно расширяет содержание морали, причём, на взгляд автора, это является ошибкой законодателя. В данном случае следовало бы либо отказаться от применения тремина "моральный", либо регулировать компенсацию физических страданий другой правовой нормой.

Наконец, вызывает сомнение сама формулировка "нравственные страдания". По сути, это страдания, вызванные событиями (обстоятельствами), противоречащими индивидуальным представлениям конкретного человека - пострадавшего - о добре и зле, справедливости, чести и долге и других категориях морали.

Однако при фактической компенсации таких нравственных страданий в судебном порядке суд (единоличный судья или коллегия судей) не оценивает личностных переживаний истца так тонко, выясняя его взгляды и оценки на морально-нравственные явления. С точки зрения абсолютной справедливости это, может быть, неправильно, однако вполне объяснимо: в противном случае судебные заседания затягивались бы на ещё более длительные, нежели теперь, сроки. Более того, степень нравственных страданий по действующему российскому законодательству надлежит оценивать самому суду, а не истцу; суд же определяет и размер подлежащей выплате в качестве компенсации денежной суммы. Иными словами, в суде субъективная точка зрения истца менее важна, нежели субъективная точка зрения судьи (судей), которая формируется под влиянием их собственного жизненного опыта, образования, художественных вкусов и т. п., и, что особенно важно, под влиянием собственного правосознания, безусловно, отличного от правосознания истца.

Таким образом, философское понятие нравственности и нравственность в том значении, которое вкладывает в это понятие законодатель, говоря о нравственных страданиях как о составляющей морального вреда, причинённого личности, существенно отличаются, во многом даже противореча друг другу.

Поскольку законодатель не даёт определения нравственных страданий, а, как мы убедились, традиционное философское понимание здесь неприменимо, необходимо понять, что такое нравственные страдания с правовой точки зрения. И здесь недостаточно легального и/или доктринального толкования правовой нормы, поскольку ни текстовое, ни историко-политическое толкование не даёт уяснения смысла нормы в полном объёме, а проведённое выше систематическое толкование только выявляет пробелы в праве, не приводя к нужному результату. Поэтому необходимо обратиться к толкованию, которое можно назвать условно- казуальным, поскольку оно даёт возможность уяснить смысл рассматриваемой правовой нормы через анализ сложившейся судебной практики.

Однако судебная практика, складывающаяся на основе несовершенного законодательства, даже восполняя по мере сил его пробелы, не может дать ответ на такой вопрос, поэтому пришлось обратиться к помощи другой науки, также изучающей человека, однако в несколько ином аспекте - медицине.

Интересно отметить, что медицина, помимо прочих особенностей, отделяющих её и от философии, и от права, имеет и ещё одно - душевная, внутренняя сфера человека, если и изучается медициной, то только опросредованно, не входя в её предмет (в философии это - предмет изучения, в праве - объект охраны). Уникальность медицины как науки, на наш взгляд, состоит в том, что, являясь по содержанию своему наукой естественной и приближенной к точным, она, по сути, несёт в себе глубочайшее нравственное начало.

Автором в период с 1993 по 1998 гг. включительно проводилось исследование среди лиц, обратившихся за психиатрической помощью в психоневрологические диспансеры нескольких районов Санкт-Петербурга. В настоящей работе автор воздержится от подробного анализа полученных в ходе исследования результатов (выводы по результатам исследования подборно изложены в другой статье), отметим лишь, что доля перенесших психическое заболевание вследствие психотравмирующей ситуации как источника нравственных страданий чрезвычайно велика.

Психотравмирующая ситуация, влекущая нравственные страдания, в медицинской науке носит название психотравмы. В настоящей работе уже отмечалось, что сложившаяся судебная практика в качестве основания нравственных страданий особое значение придаёт именно психотравме.

Под психотравмой понимается длительное или кратковременное, но сильное переживание, которое является причиной функционального заболевания нервной системы, обусловленного внешними раздражителями, при котором происходит "срыв" деятельности головного мозга без каких-либо признаков его анатомического повреждения.

К функциональным заболеваниям нервной системы ведут не любые конфликты и "неприятности", а лишь те, которые глубоко затрагивают интересы человека, вызывают у него стойкое чувство неудовлетворённости, обиды, эмоциональный стресс; причём одно и то же событие у кого-то вызовет нервный срыв, у кого-то - нет - это зависит от характерологических особенностей личности, от особенностей восприятия событий.

В науке психотравмы классифицируются на продолжительные и непродолжительные, одноразовые и повторяющиеся, монотематические и многоаспектные, ожидаемые (например, смерть близкого после длительной болезни) и неожиданные, малоактуальные (например, природные катастрофы) и подчёркнуто актуальные для личности, влекущие утрату в настоящем либо и в настоящем и в будущем, индивидуальные и значимые не только для данного лица (например, также и для его семейного окружения), адресованные опосредованно или непосредственно [13].

Таким образом, нравственные страдания в смысле ст. 151 ГК РФ можно определить как полученные в результате перенесённой (переносимой) личостью психотравмы длительные или кратковременные нарушения психической деятельности. Специфика нравственных страданий как юридического факта (то есть факта, с которым закон связывает возникновение правоотоношения по компенсации морального вреда) состоит в сугубо индивидуальном восприятии того или иного события (цепи событий).

В медицине это всегда субъективно, так как ситуация воспринимается конкретным человеком с его характерологическими особенностями лично, и всегда объективно, поскольку, если такое восприятие влечёт заболевание, то задача психиатра - диагностировать его на основании имеющихся данных.

В юриспруденции же такая ситуация всегда оценивается только субъективно, как самим истцом, так и ответчиком (например, нанесённое истцу оскорбление, расцененое последним как таковое, для ответчика оскорблением не является), свидетелями, судьёй, который в итоге решает и оценивает, определяя сумму компенсации.

На основании вышеизложенного можно сделать следующий вывод.

Компенсацию морального вреда в соответствии с отечественным законодательством можно считать вполне оформившимся институтом, накопившим немалый эмпирический материал, если под таковым здесь понимать судебную практику. Судебная пратика, со своей стороны, за время функционирования соответствующих правовых норм, также сумела прийти к определённому единообразию. Кроме того, наметились основные тенденции дальнейшего развития этого института.

Российский законодатель, вводя в отечественную цивилистику этот институт, воспользовался философскими терминами "мораль" и "нравственность". Однако толкование правовых норм, раскрывающих правовое содержание этих понятий, не соответствует традиционному, философскому их пониманию.

Для того, чтобы устранить такое противоречие между науками, находящимися в одном научном спектре, законодателю необходимо либо признать неправомерность искажения смысла используемых терминов и заменить их; либо дать их легальное, законодательное определение, исключающее обращение за уяснением смысла терминов к философии; либо изменить содержание самого института компенсации морального вреда (последнее представляется нецелесообразным).

Что касается практической реализации такого предложения, то она вполне достижима (например, с помощью официального толкования высшими судебными органами России или путём внесения соответствующих изменений в действующее гражданское законодательство). Однако, по всей видимости, этого сделано не будет, поскольку, во-первых, в законодательстве немало других пробелов и недостатков, требующих немедленного устранения, а во-вторых, "неправильные" правовые термины прочно вошли в общественное и индивидуальное сознание российских граждан, а добиться изменений в нём гораздо сложнее, поэтому даже изменение на уровне закона не принесёт желаемого результата.

В связи с этим уместно вспомнить "закон Грехэма": пустяковые вопросы решаются быстро, важные - никогда не решаются.

Зиновьева О.В.
адвокат Адвокатской палаты Санкт-Петербурга,
начальник юридического отдела
Центра правового обеспечения медицинской деятельности "Группа ОНЕГИН"